Об идентичности, памяти и стремлении государства «исправлять» человека
1. Краткий вопрос переписи
На переписи вопрос краток: «Кто вы?»
Человек не просит отсрочки, чтобы заглянуть в исторические труды. Он не звонит в академию. Он не ждёт вердикта конституционного суда. Он отвечает так, как привык называть себя: «Я молдаванин».
Для переписчика этот ответ становится записью. Для статистика – цифрой. Для политика – потенциальным голосом. Для геополитика – признаком ориентации. Для некоторых историков, однако, он может стать доказательством того, что человек ещё не осознал свою истинную идентичность.
Гражданин говорит, кто он, а ученные объясняют ему, почему он ошибается. Они вдалбливают ему, кто внушил ему эту убеждённость, какой режим исказил его память и какие институты должны помочь ему вернуться к истине.
И вот именно здесь возникает проблема. Не со Штефана Великого. Не с 1812, 1918 или 1940 годов. Не с названия языка и не с бесконечных споров о летописях. А с более простого и, возможно, более сложного вопроса: может ли кто-то ответить вместо меня на вопрос «Кто я?»
Статья Анатола Цэрану «Молдавская гражданская нация — реинкарнация антирумынского советского молдовинизма», опубликованная IPN 20 июля 2026 года, дает хороший повод для таких размышлений. Перед нами не полемический выпад, а связный текст, который сообразует идентичность с национальной безопасностью и предлагает государству играть активную роль в её корректировке. Именно поэтому эту статью стоит воспринимать всерьёз. Не для того, чтобы превратить Анатола Цэрану в личного противника. Он, скорее, является автором вопроса, которого демократическое общество не имеет права избегать: какую власть может получить государство над сознанием гражданина, даже когда оно утверждает, что действует во имя истины?
2. Когда идентичность становится границей безопасности
Анатол Цэрану исходит из верного наблюдения: в Республике Молдова идентичность имеет политические последствия. Здесь имя, которое человек себе дает, не всегда остается в рамках семьи и культуры. Оно может влиять на отношение к Румынии, европейской интеграции, России, государственности Республики Молдова и возможности объединения.
Однако автор идет ещё дальше. Он утверждает, что политику идентичности следует признать частью «архитектуры обороны государства», сопоставимой с энергетической безопасностью или информационной устойчивостью. Формулировка звучит решительно. И именно поэтому к ней следует относиться с осторожностью.
Как только идентичность входит в лексикон безопасности, она перестает быть лишь личным опытом. Она становится объектом, который государство может контролировать, защищать, корректировать или противодействовать ему.
Тот, кто называет себя молдаванином, уже не обязательно просто человек, который так себя называет. Он может стать уязвимым местом. Тот, кто говорит о молдавской гражданской нации, уже не просто выражает политическую концепцию. Он может стать носителем враждебного нарратива. А если идентичность – это линия фронта, то тот, кто мыслит иначе, рискует оказаться, даже не желая этого, по ту сторону окопов.
Национальная безопасность – это законная цель. Но это также один из способов, с помощью которых власть легче всего расширяет свою территорию. Когда какой-либо вопрос объявляется проблемой безопасности, появляются мониторинг, борьба, официальная доктрина и подозрения в отклонении от нормы.
Поэтому необходимо различать две вещи. Государство имеет право бороться с иностранным вмешательством, тайным финансированием, координированными операциями и доказанными фальсификациями. Однако оно не имеет права превращать законную и мирную идентичность в признак нелояльности.
Человек может быть одновременно и молдаванином, и европейцем. Он может быть румыном и противником объединения. Он может поддерживать молдавскую государственность, не обращая взора на Москву. Он может чувствовать близость к румынской культуре, не отказываясь от названия «молдаванин». Жизнь людей сложнее, чем доктринальные схемы.
3. Когда вывод выдвигается впереди доказательств
В центре статьи Анатола Цэрану лежит тезис о том, что самобытная молдавская идентичность является не результатом органического развития, а результатом «целенаправленной политической инженерии», начатой в 1924 году и расширенной после 1940 года. В качестве аргументов приводятся алфавит, учебники, официальная история, депортации, голод и уничтожение элит.
Советская политика разделения, русификации и репрессий – это реальность. Она существовала. Она фальсифицировала прошлое, искажала язык и пыталась лишить общности их собственной памяти. Но из того, что существовала политика манипуляции, не следует автоматически, что объект манипуляции был полностью придуман манипулятором.
Империя может использовать идентичность, не создав её сама. Она может взять старое название и придать ему новую функцию. Она может преувеличить региональное различие, скрыть культурную преемственность и превратить нюанс в непреодолимую преграду.
Доказать, что советские власти использовали «молдовенизм» в своих целях, – это не то же самое, что доказать, что они создали из ничего всё молдавское самосознание. Между использованием и происхождением существует разрыв. Статья слишком быстро его преодолевает.
Отсюда возникает почти идеальный круг:
- Молдавская идентичность считается искусственной, поскольку якобы была создана советскими властями.
- А тот факт, что люди продолжают называть себя молдаванами, становится не опровержением тезиса, а доказательством эффективности советской пропаганды.
Если гражданин называет себя румыном, историческая правда начинает восстанавливаться. Если он называет себя молдаванином, пропаганда всё ещё действует. Если статистика подтверждает вывод историка, она является значимой. Если же она ему противоречит, это – отложенный эффект манипуляции. Теория, которая оказывается верной независимо от реальности, больше не рискует быть опровергнутой. А идея, которую невозможно опровергнуть никакими фактами, постепенно перестает быть объяснением. Она становится доктриной.
4. Слово, изменяющее название метода
Решающий момент статьи заключается в одной фразе. Анатол Цэрану признаёт, что, если бы обособленная молдавская идентичность была подлинной, вмешательство государства было бы незаконным, «обратной инженерией». Но, поскольку он считает эту идентичность продуктом советской инженерии, сегодняшнее вмешательство уже не было бы манипуляцией, а «исправлением». Государство должно исправить её «с помощью инструментов того же типа»: образования, институциональной памяти и публичного дискурса.
Именно эта фраза раскрывает суть всей проблемы. Инструменты остаются прежними. Меняются лишь цель и название операции.
- Когда советские власти используют школу для формирования идентичности – это инженерия. Когда современное государство использует школу для формирования противоположной идентичности – это исправление.
- Когда старая власть организует память – это пропаганда. Когда новая власть организует память – это восстановление истины.
- Когда один режим говорит человеку, кто он такой, он отчуждает его. Когда другой режим говорит ему, кто он такой, он исцеляет его.
Но метод не меняет своей сущности только потому, что его автор считает свою цель правой. Все власти, пытавшиеся переделать человека, утверждали, что исправляют несправедливость. Ни одна из них не называла свои инструкции пропагандой. Каждая говорила об истине, возрождении, восстановлении или освобождении.
Поэтому нельзя обойти следующий вопрос: если те же инструменты, которые использовали советские власти для формирования идентичности, сегодня считаются легитимными для формирования противоположной идентичности, то по какому критерию мы отличаем образование от манипулирования идентичностью?
Неявный ответ таков: по утверждаемой истине. Но кто её определяет? Академическое сообщество? Министерство? Правительство? Парламентское большинство? Историк, пишущий учебник? Власть, определяющая, что преподается в школах?
Слово «исправление» не решает эту проблему. Вмешательство не становится легитимным только потому, что тот, кто его осуществляет, считает себя на стороне добра. Необходимы также ограничения, плюрализм, право на иное мнение и свобода того, в отношении кого осуществляется вмешательство. Операция не оправдывается лишь убеждением хирурга в том, что пациент в ней нуждается. Необходимо также, чтобы диагноз был достоверным, метод – соразмерным, а пациент дал своё согласие.
5. Человек, который не просит, чтобы его «исправляли»
Вернёмся к человеку, участвующему в переписи. Это может быть старик из деревни. Женщина, проработавшая двадцать лет в Италии. Молодой человек, который учится в Бухаресте и возвращается домой на праздники. На вопрос об идентичности он отвечает: «Я молдаванин». Он не говорит, что румыны ему чужие. Он не объявляет войну румынской культуре. Он не обязательно голосует за пророссийскую партию. Возможно, он ничего не знает о советских проектах 1924 года. Просто так он себя называет.
Что нам делать с его ответом? Зарегистрировать его? Выслушать его? Попытаться его понять?
Или же объясним ему, что его ответ является результатом исторического процесса, и что государство обязано вернуть ему истинную идентичность? Во втором случае гражданин перестает быть хозяином собственного сознания. Он становится носителем диагноза.
Он говорит: «Я молдаванин». Эксперт отвечает: «Нет, ты думаешь, что ты молдаванин». Разница между этими двумя предложениями и составляет всю суть проблемы. Первое признает человека. Второе интерпретирует его до тех пор, пока не заставляет исчезнуть.
Государство формально не запрещает ему его идентичность. Оно лишь дает понять, что эта идентичность ошибочна, выдумана или недостаточно зрела. Формально человек сохраняет право на собственное мнение. Однако он теряет власть над смыслом собственных слов. Самоидентификация перестает быть правом, когда государство принимает только тот ответ, который считает правильным.
6. Память народа длиннее, чем память режима
Существуют объяснения, которые кажутся достаточными до тех пор, пока мы не начинаем отсчитывать время. Советский Союз распался в 1991 году. С тех пор изменились государственные символы, школьные программы, учебники, политическая ориентация и официальный дискурс. Выросли поколения, родившиеся после распада СССР. История румын преподавалась в школах. Депортации и голод вновь вошли в общественную память. Румыния стала главной внешней опорой Республики Молдова во многих сферах. Сотни тысяч граждан получили румынское гражданство.
И всё же молдавская идентичность не исчезла. Сама по себе эта устойчивость не доказывает её происхождение. Но она поднимает вопрос, на который должна дать ответ теория «советского продукта»: если эта идентичность была лишь пропагандой, почему она пережила саму пропаганду?
Анатол Цэрану предупреждает, что данные переписи (мы также учтём результаты переписи 2024 года, в которой 77 % граждан Молдовы самоидентифицировались как молдаване, а почти 50 % заявили, что говорят на молдавском языке) нельзя рассматривать вне исторического контекста, и говорит о сохранившихся последствиях советской инженерии. Верно, что одна только статистика не объясняет человека. Но и история не может отменить статистику только потому, что результат неудобен.
С помощью какого механизма пропаганда продолжает формировать ту же самую идентичность после исчезновения государства, которое её организовало?
- Через школу? Тогда необходимо показать, что постсоветская школа систематически увековечивала ту же самую доктрину.
- Через прессу? Тогда необходимо определить институты и преемственность послания.
- Через семью? Здесь объяснение усложняется. Если идентичность передается дедушками и бабушками, родителями – через рассказы, обычаи, манеру речи и названия мест, – она уже не является просто декретом, оставшимся в воздухе.
- Через сообщество? Если деревня, соседство, местная память и повседневная жизнь сохраняют это название, у нас уже есть социальная реальность.
Возможно, советский режим оказал влияние на эту идентичность. Возможно, он исказил её и подтолкнул в антирумынском направлении. Возможно, он использовал её в своих целях. Но влияние не объясняет всего. Идентичность, вошедшая в жизнь людей, уже не принадлежит целиком той власти, которая пыталась её сформировать. Её перенимают, изменяют, лишают одних смыслов и наполняют другими. Иногда народ продолжает носить имя, которое использовал тот или иной режим, но наполняет его жизнью, которую режим не предусматривал. Государство меняет свои законы. Народу же сложнее сменить своё имя.
7. Как долго идентичность может оставаться ложной?
Давайте на мгновение примем самую суровую гипотезу: современная молдавская идентичность была построена исключительно советской политикой. Сколько времени должно пройти, чтобы сконструированная идентичность стала прожитой? Пятьдесят лет? Сто? Три поколения? Существует ли срок, по истечении которого то, что когда-то было навязано, становится частью реальной памяти сообщества?
Этот вопрос не оправдывает пропаганду. Он касается самой сущности идентичности. Ни одна современная идентичность не сформировалась в стороне от государства. Школы стандартизировали языки. Армии создавали солидарность. Церкви и элиты организовывали память. Границы разделяли сообщества. Учебники выбирали одних героев и умалчивали о других. Европейские нации не спустились с небес уже в готовом виде. Они были унаследованы, но и сформированы. Они были прожиты, но и институционализированы. Их любили, но иногда и навязывали.
Если бы простое вмешательство государства делало идентичность ложной, то очень немногие идентичности прошли бы эту проверку. Недостаточно просто спросить, вмешивалась ли власть. Нужно спросить, что было до этого, что осталось после и что означает это имя для людей, которые носят его сегодня. Идентичность может иметь неоднозначную историю и при этом оставаться подлинной для человека, который ею живет. Подлинность не означает лабораторной чистоты.
8. Перепись – это не экзамен по истории
Перепись несовершенна. Вопросы могут влиять на ответы. Такие слова, как «этническая принадлежность», «национальность», «родной язык» или «идентичность», могут пониматься по-разному. Но у переписи есть качество, которое никакая теория не может заменить: она обращается непосредственно к человеку.
Анатол Цэрану считает, что чисто социологический подход может придать результатам пропаганды научную легитимность. Это предупреждение было бы убедительным, если бы сопровождалось демонстрацией соответствующего механизма. Были ли граждане вынуждены отвечать? Были ли вопросы подтасованными? Были ли ответы изменены? Проводилась ли массовая кампания, подталкивавшая их к заявлению об определённой идентичности?
Если мы не можем доказать подобные вещи, остаётся ответ гражданина. Мы можем его исследовать. Мы можем поместить его в контекст. Но мы не можем его аннулировать.
Иначе мы попадаем в ситуацию, когда человек прав только тогда, когда подтверждает теорию историка. Если он говорит «я румын», он понял истину. Если он говорит «я молдаванин», он ещё не освободился от лжи. Перепись тогда перестаёт быть инструментом измерения общества. Она превращается в экзамен с заранее заданным ответом.
9. Историческая правда не имеет единственного хранителя
В статье Анатола Цэрану «историческая правда» представлена как высшая инстанция. Образование должно служить ей. Дипломатия должна уважать её. Государство должно защищать её. Но историческая правда – это не здание с единственным швейцаром. Кто её устанавливает? Румынская академия? Академия наук Молдовы? Конституционный суд? Министерство образования? Правительство? Комиссия историков?
Автор ссылается на академические и юридические институты как ориентиры исторической и научной реальности. Однако эти институты выполняют разные функции. Академия занимается исследованиями. Суд толкует Конституцию. Правительство управляет. Парламент принимает законы. Ни один из них не может вместо человека определять полный смысл его идентичности.
Судебное решение может установить официальное название языка. Но оно не может определить, что чувствует гражданин, когда говорит «дом». Историографический консенсус может прояснить происхождение того или иного события. Но он не превращается автоматически в обязательство, определяющее идентичность.
Историк может доказать, что тот или иной режим фальсифицировал прошлое. Государство может исправить учебник. Но между исправлением информации и исправлением идентичности существует граница. Первое касается того, что человек знает. Второе касается того, кем человек является.
10. Школа не должна формировать выпускника с заранее заданной идентичностью
Анатол Цэрану утверждает, что учебники по истории и языку, являясь инструментами, с помощью которых было построено разделение по идентичности, могут и должны стать инструментами исправления ситуации. Здесь разницу между образованием и переосмыслением можно объяснить просто.
- Образование представляет факты. Перепрограммирование представляет допустимый вывод.
- Образование объясняет, что произошло в 1812, 1918, 1940 и 1991 годах. Переосмысление говорит ученику, какая идентичность должна вытекать из всего этого.
- Образование показывает, как режимы использовали язык и историю. Переосмысление определяет, что должен чувствовать ребенок по отношению к имени, полученному в семье.
- Образование формирует способность к критическому мышлению. Переосмысление нацелено на конечный результат.
Демократическая школа не должна иметь заранее заданного выпускника с определенной идентичностью. Она предоставляет достаточно знаний, чтобы выбор ученика был свободным, а не неосведомлённым. Некоторые в итоге назовут себя румынами. Другие продолжат называть себя молдаванами. Некоторые сочтут эти две идентичности совместимыми. Государство может быть довольно не всеми ответами. Но свобода начинается именно там, где власть принимает даже тот ответ, который ей не нравится.
11. Геополитика может использовать идентичность, не создав её сама
Анатол Цэрану отмечает, что Российская Федерация заинтересована в продвижении самобытной молдавской идентичности, чтобы удержать Республику Молдова в зоне геополитической нестабильности. Это замечание выглядит правдоподобным. Россия эксплуатирует тему идентичности. Она делала это в прошлом и может делать это сегодня. Но тот факт, что политический áктор использует ту или иную идентичность, не доказывает, что он её создал.
Великие державы используют религии, которые они не основали. Они используют недовольство, которое они не вызвали. Они используют меньшинства, которых не придумывали. Они используют реальные конфликты и раздувают их до тех пор, пока те не превращаются в оружие. Геополитика – это искусство присваивать то, что существовало до неё.
Если Россия использует нейтралитет Республики Молдова, это не означает, что любой сторонник нейтралитета – творение Кремля. Если она использует социальное недовольство, это не значит, что бедность придумана в Москве. Если она использует молдавскую идентичность, это не значит, что каждый человек, который её заявляет, является продуктом российской операции.
Смешение использования и происхождения порождает несправедливость. Гражданин перестаёт восприниматься как человек. Он становится геополитической фигурой. А если он отвергает такую интерпретацию, подозрение углубляется: значит, пропаганда сработала хорошо. Такая логика может найти противников. Она не способна построить сообщество.
12. Гражданская нация не становится советской просто в силу ассоциации
Анатол Цэрану с недоверием относится к формуле «молдавская гражданская нация». Он признает легитимность общего гражданства, но предупреждает, что эта формула может скрывать этнокультурную идентичность, отличную от румынской. Существует риск злоупотребления. Любая концепция может превратиться в обманчивую оболочку. Демократия может скрывать авторитаризм. Безопасность может скрывать цензуру. Патриотизм может скрывать нетерпимость.
Но концепцию нельзя осуждать только за то, что ею можно злоупотребить. Гражданская нация отвечает на реальную проблему: как люди с разной идентичностью живут вместе в одном государстве?
Республика Молдова –6 родина многих этнических общин. Здесь живут молдаване, румыны, гагаузы, украинцы, русские, болгары, евреи, ромы и представители других общин. Что их объединяет в политическом плане? Если ответом является исключительно этническая идентичность большинства, остальные остаются в стороне от общей истории.
Гражданская нация, в её естественном смысле, не требует от кого-либо отказаться от собственной идентичности. Она гласит, что государство принадлежит всем своим гражданам. Может ли она быть узурпирована? Конечно. Но узурпация должна быть доказана фактами: кто использует эту формулу, в каком смысле, с какой целью и какими действиями пытается подавить румынскую идентичность? Без такого доказательства подозрение заменяет аргумент. А любая идея молдавской государственности может быть объявлена, по одному лишь факту своего существования, продолжением советского проекта.
13. Нейтралитет по отношению к сознанию — это не нейтралитет по отношению к лжи
Анатол Цэрану утверждает, что государство не может оставаться нейтральным в сфере идентичности, поскольку этот вакуум будет заполнен нарративом Москвы. Нейтралитет превратился бы в форму «одностороннего разоружения». Но между пропагандой и пассивностью существует третий путь.
Государство может преподавать историю строго, не навязывая идентичность. Оно может открыть архивы, не вскрывая дела совести. Оно может расследовать депортации, голод и русификацию, не объявляя подозреваемым человека, называющего себя молдаванином. Оно может бороться с российскими операциями, когда имеются доказательства координации, финансирования и преднамеренной лжи. Оно может защищать румынский язык и одновременно – право гражданина на самоидентификацию.
Нейтралитет по отношению к сознанию человека не обязывает государство быть нейтральным по отношению к исторической правде. Оно может рассказывать о том, что произошло, и может отстаивать правду документов. Однако оно не может решать, какая идентичность должна возникнуть в результате встречи каждого человека с этой правдой. С этого момента заканчивается образование и начинается манипулирование сознанием.
14. Исправление без согласия
«Исправление» – это успокаивающее слово. Оно подразумевает, что что-то было испорчено и возвращено в естественное состояние. Но любое исправление предполагает наличие человека, который этого хочет.
Что же происходит, если человек не считает себя неполноценным? Если он не воспринимает свою молдавскую идентичность как рану? Если он не просит, чтобы его «исцелили»? Может ли государство «исправить» сознание человека вопреки его воле?
Власть скажет, что никого не принуждает. Она лишь меняет учебники, упорядочивает память, контролирует нарративы и поддерживает единообразный публичный дискурс. Но принуждение не всегда начинается с полицейского.
- Иногда оно начинается со школьника, который узнает, что имя, используемое его семьёй, является ложным или постыдным.
- С чиновника, который понимает, что одна идентичность считается более лояльной, чем другая.
- С журналиста, который обнаруживает, что законное мнение рассматривается как угроза безопасности.
- С человека, который по-прежнему имеет право называть себя молдаванином, но только с ощущением, что государство рассматривает его как ошибку, которую ещё не исправили.
Самое эффективное принуждение – это не то, которое запрещает право, а то, которое оставляет его в законе и препятствует его реализации в жизни.
15. Понять, прежде чем исправлять
В этом и заключается существенное различие. Анатол Цэрану исходит из того, что идентичность необходимо исправлять. Я же считаю, что её сначала нужно понять.
- Исправлять – значит, что вердикт уже известен. Понимать – значит признать, что реальность может оказаться сложнее, чем вердикт.
- Исправлять предполагает, что ответ уже известен. Понимать означает признать, что ответ ещё предстоит найти.
Первый подход рассматривает идентичность как ошибку, которую нужно исправить. Второй рассматривает её как историю жизни, которую сначала нужно выслушать, прежде чем судить.
Идентичность – это не просто утверждение о прошлом. Это дом, в котором ты вырос, кладбище, где покоятся твои дедушки и бабушки, язык, который ты слышал с детства, названия мест, сказки и истории, на которых ты вырос. Это память, которую ты переживаешь, прежде чем начинаешь её объяснять. Историк может показать, что всем этим манипулировали. Но он не может из этого сделать вывод, что эти вещи больше не переживаются.
16. Свобода начинается с ответа, который не нравится властям
Давайте на мгновение примем значительную часть тезиса Анатола Цэрану. Давайте примем, что история большинства населения между Прутом и Днестром является частью румынской истории. Что язык – румынский. Что советский режим намеренно создал раздел и использовал его против Румынии.
Даже если принять всё это, главный вопрос остаётся: имеет ли государство право превращать историческую правду в обязательную идентичность? Может ли оно сказать гражданину: «Ты свободен называть себя как хочешь, но только один из вариантов является подлинным, здоровым и лояльным»?
Это была бы очень узкая свобода. Свобода не означает, что государство позволяет мне выбрать тот ответ, который оно предпочитает. Это означает, что оно уважает и тот ответ, который ему неудобен.
Сегодня одна власть может решить, что молдавскую идентичность нужно скорректировать во имя румынской правды. Завтра другая власть может решить, что румынскую идентичность нужно скорректировать во имя молдавской государственности. Инструменты уже будут готовы: учебники, институциональная память, публичный дискурс, мониторинг нарративов. Изменится только официальная правда.
Поэтому ограничения власти создаются не для того хорошего правления, которое, как мы полагаем, у нас есть сегодня. Они создаются для того плохого правления, которое может наступить завтра.
17. Государство может сохранять память. Но оно не должно становиться её владельцем
Государство имеет право и обязано защищать территорию, институты и свободы. Сохранять память о преступлениях. Открывать архивы. Исправлять фальсификации в учебниках. Защищать языки, которые оно считает важными. Бороться с иностранным вмешательством.
Но не все важные вещи должны находиться в ведении государства. Совесть – одна из них. Государство может создавать условия, в которых человек узнает правду. Оно не должно определять внутренний результат встречи человека с этой правдой.
Оно может рассказать ребёнку, что такое депортации. Оно не должно указывать ему, какую идентичность он обязан из этого вывести. Оно может объяснить советскую политику в отношении языка. Но оно не должно предписывать, с каким чувством человек называет свой родной язык. Оно может показать глубокую связь с Румынией. Но оно не должно превращать эту близость в тест на подлинность человека. Государство может хранить память. Но оно не должно становиться её владельцем.
18. Кто, в конечном счёте, несёт ответственность?
Заслуга статьи Анатола Цэрану в том, что он ясно формулирует то, что другие лишь дают понять: идентичность – это политическая ставка, и государство должно вмешаться, чтобы ее скорректировать. Именно эта ясность позволяет нам увидеть опасность.
Проблема не в намерениях историка. Не в его патриотизме. Не в его отношении к Румынии или позиции по отношению к России. Проблема заключается в границах.
- Где заканчивается право государства на образование и где начинается его претензия на то, чтобы решать, кто является гражданами?
- Когда учебник перестаёт передавать знания и начинает преследовать цель формирования идентичности?
- Когда защита безопасности превращается в контроль над сознанием?
- Когда исправление прошлого превращается в новую инженерию?
Не следует закрывать эти вопросы поспешным вердиктом. Возможно, именно отказ от слишком простых ответов и является началом зрелого общества.
История имеет право исследовать идентичности. Наука имеет право их объяснять. Пресса имеет право их обсуждать. Гражданин имеет право их принимать. Только государство должно быть очень осторожным, когда начинает полагать, что может решать за людей. Потому что с того момента, как власть отвечает вместо человека на вопрос «Кто я?», проблема уже не в молдавской или румынской идентичности. Проблема – в свободе.
Сотрудник, проводящий перепись, задаёт вопрос: «Кто вы?». Человек отвечает. И прежде, чем исправлять его ответ, государство должно научиться его слушать.
Память народа дольше, чем память государства. Свобода человека начинается там, где государство перестаёт писать его биографию вместо него.
Валериу Реницэ