Скандал вокруг «Евровидения» вновь обострил в Республике Молдова дискуссию, гораздо более давнюю и глубокую, чем обычный спор вокруг музыкального конкурса: дискуссию о кризисе национальной идентичности, о хрупкости молдавской государственности и о геополитических напряжениях, связанных с перспективой объединения с Румынией. В этом контексте заслуживает внимания статья Михая Грибинчи „Eurovisionul de la Viena și geopolitica «Moldovei distincte»”/«Евровидение в Вене и геополитика „отдельной Молдовы“» (Podul, 18 мая 2026 года).
Ниже я попытаюсь кратко проанализировать некоторые тезисы, сформулированные автором. Отдельные выводы статьи заслуживают более тщательного обсуждения, особенно там, где критика «молдовенизма» рискует косвенно поставить под сомнение саму легитимность права молдаван на политическое самоопределение – права, признанного за всеми современными нациями в соответствии с международными принципами и документами, лежащими в основе современного европейского порядка.
Трудно по определению вступать даже в умеренную полемику с доктором исторических наук. Тот факт, что я знаю Михая Грибинча очень давно, что мы вышли из одной социальной среды на юге Молдовы, что мы прошли – в разные годы – через одну и ту же школу и что нас связывают близкие сёла, люди и, возможно, даже определённые изгибы судьбы, – не даёт мне никакого преимущества в дискуссии о румынизме и молдовенизме. Возможно, даже наоборот. Чем естественнее человеческая близость, тем заметнее становится разделение по идеологическим баррикадам.
С самого начала, однако, хочу выразить своё уважение человеку из наших краёв, который сумел заявить о себе благодаря солидной дипломатической карьере и интеллектуальному пути, заслуживающему внимания. Именно поэтому его статью нужно обсуждать серьёзно, а не отметать с помощью пропагандистских рефлексов той или другой стороны.
Статья обладает полемической силой и логической связностью внутри собственной унионистской парадигмы, но именно здесь проявляются и её самые серьёзные уязвимости, когда речь заходит о современном праве наций на самоопределение и о международно-правовых принципах.
Первое крупное уязвимое место – это смешение культурной идентичности и политической легитимности. Текст исходит из предпосылки – спорной именно своим чрезмерно категоричным характером выводов, к которым она приводит, – что наличие одного и того же языка (который я по-прежнему называю молдавским, а Михай Грибинча – румынским), одной и той же культуры и общего исторического наследия почти автоматически лишало бы Республику Молдову права на существование как отдельной политической нации. Но современное международное право работает не так. Существует множество примеров государств, разделяющих один язык и одну культурную матрицу, но это не отменяет их суверенитета: Австрия и Германия, США и Великобритания, арабские государства, испаноязычная Латинская Америка и т.д. Гражданская нация не отменяется юридически культурной близостью с другой нацией.
Вторая концептуальная проблема – это тенденция рассматривать молдавскую идентичность исключительно как искусственный продукт российской и советской инженерии. Проблема в том, что статья почти полностью сводит исторический опыт молдаван между Прутом и Днестром к простому результату имперских манипуляций. Но даже сконструированные или исторически ускоренные идентичности обретают легитимность, если они со временем принимаются реальным населением. Почти все современные европейские нации являются, в известном смысле, историческими и политическими конструктами. Включая и современную румынскую нацию, которая консолидировалась в XIX веке через школу, администрацию, прессу, историческую мифологию и государственную централизацию.
Третья трудность текста связана с недостаточным учётом принципа самоопределения. Статья неявно предполагает, что молдаване, поддерживающие существование Республики Молдова как отдельного государства, являются либо жертвами пропаганды, либо выражением «геополитической аномалии». Здесь возникает фундаментальная проблема: если вы принимаете принцип самоопределения для бессарабских румын по отношению к СССР, вы должны принять и право граждан Республики Молдова демократически решать, хотят ли они воссоединения с Румынией. В современном международном праве актуальная политическая воля населения значит больше, чем историческая генеалогия идентичности.
Ещё одно ограничение статьи заключается в том, что она превращает практически любое проявление молдавской государственности в подозрительный симптом. «Евровидение», голосование жюри, акцент на «Молдове», продвижение местных символов – всё это почти автоматически интерпретируется как рефлексы антиунионистской стратегии. Но государство имеет законное право развивать собственную гражданскую и символическую идентичность без того, чтобы это означало отрицание общих культурных корней с другими государствами. Иными словами: существование гражданской молдавской идентичности не отменяет автоматически культурную румынскость.
Существует также важная методологическая уязвимость: статья оперирует в основном психологическими и геополитическими умозаключениями, но мало – чёткими юридическими и социологическими критериями. Например, тот факт, что зрители дали Румынии 12 баллов, а жюри – только 3, представлен как доказательство существования «двух Бессарабий». Но с аналитической точки зрения музыкальное голосование само по себе не может подкрепить столь далеко идущие выводы о легитимности национальной идентичности или об исторической ориентации общества.
Ещё одна глубинная сложность – это иногда тотализующий тон. Такие формулировки, как «идентитарные механизмы, рождённые в результате имперского похищения 1812 года», или идея о том, что нынешняя молдавская государственность напрямую продолжает советский проект, склонны игнорировать тот факт, что Республика Молдова была признана международным сообществом в 1991 году на основе принципа самоопределения и признания ООН. Но как только государство признано, его население приобретает все коллективные и индивидуальные права, предусмотренные Уставом ООН, Хельсинкским заключительным актом и Международными пактами о гражданских и политических правах.
В конечном счёте, самое большое концептуальное противоречие текста заключается в том, что он критикует молдовенизм за отрицание румынскости бессарабцев, но при этом сам рискует отрицать легитимность отдельного молдавского выбора, даже если этот выбор демократически выражен большинством населения Республики Молдова.
И здесь возникает деликатное противоречие: если национальная свобода – это подлинный принцип, то она должна приниматься и тогда, когда она порождает результаты, которые не устраивают идеологически ни унионизм, ни молдовенизм.
Валериу Реницэ