Эту книгу мне подарил сам автор – почти через три года после её выхода. В другое время я, возможно, отложил бы семьсот страниц воспоминаний бывшего партийного и государственного функционера «на потом», в ту специальную папку молдавской жизни, где пылятся чужие исповеди, написанные уже после того, как их эпоха успела уйти вперёд. Но сейчас меня заинтересовала не столько биография Иона Гуцу, сколько почти исчезнувший тип человека. Человека, который принадлежал системе, строил её, управлял ею, пережил её распад, – и при этом так и не научился говорить о стране языком политического маркетинга.
Наше поколение журналистов знало Иона Тимофеевича – политика и государственного руководителя. Кто-то относился к нему с уважением, кто-то – с подозрением. Мы, романтические патриоты Перестройки, почти не сомневавшиеся в необходимости горбачёвских реформ, инстинктивно настороженно смотрели на представителей партийной номенклатуры, сумевших сохранить своё положение уже в условиях новой, независимой Молдовы. Нам тогда казалось, что мы понимаем эту среду. Сегодня я с некоторым ужасом осмысливаю, как мало мы о ней знали и как легко причесали очень разных людей под один исторический гребень.
И вот теперь, читая эту книгу, я поймал себя на странном ощущении: человека, которого столько лет видел, о котором иногда писал, которого вроде бы должен был понимать по законам профессии, – я, по сути, почти не знал. Наверное, как и многих людей его поколения. Если совсем коротко – меня заинтересовал человек, который до сих пор измеряет страну не лозунгами, а построенными заводами, дорогами и ценой решений.
Есть книги, написанные ради оправдания. Есть – ради сведения счётов с историей. А есть книги, в которых человек пытается удержать от окончательного распада собственное понимание страны. Работа Иона Гуцу «Республика Молдова: 30 лет до и после распада Советского Союза» – именно такая книга.
Это не литература в чистом виде. Не академическое исследование. И даже не мемуары в привычном смысле. Перед нами – огромный внутренний спор человека с эпохой, которую он защищает и по которой он одновременно грустит.
Гуцу принадлежит к поколению советских хозяйственников и партийных управленцев, для которых государство было не абстракцией и не набором геополитических лозунгов, а конкретной системой производства, распределения, дисциплины и управления. Людей этого типа сегодня почти не осталось. Одни ушли, другие растворились в новой реальности, третьи научились повторять язык победившего времени. Гуцу – не научился. И в этом, возможно, главное объяснение, почему книга вызывает интерес даже тогда, когда не соглашаешься с половиной её выводов.
Автор пишет о советской Молдове как человек, для которого она была не «империей» и не «тюрьмой народов», а большой хозяйственной машиной, внутри механизма которой он сам много лет находился. Он не скрывает трагедий эпохи – голода, коллективизации, депортаций. Наоборот, страницы о детстве в селе Егорень написаны с неожиданной для бывшего партийного функционера человеческой открытостью. Люди, собирающие моллюсков на берегу Днестра во время голода; страх ночных грузовиков в дни депортаций; отец, сопротивляющийся коллективизации; подросток, таскающий навоз и мечтающий вырваться из бедности через учёбу, – всё это производит гораздо более сильное впечатление, чем идеологические пассажи автора.
Вообще, самая сильная сторона книги – детали, которые невозможно придумать задним числом. Телёнок на соломе рядом с новым патефоном. Волы, инстинктивно останавливающиеся возле будки, где дед привык выпивать свои «50 грамм». Сам дед, разговаривающий с животными, как с людьми. Именно такие вещи создают ощущение настоящей жизни, а не политической реконструкции прошлого.
Но настоящая книга начинается не там.
Настоящая книга начинается тогда, когда партийный человек остаётся без партии, а государственный управленец – без государства.
Гуцу был не рядовым наблюдателем распада СССР. Он оказался внутри самой нервной точки молдавской истории: мэр Кишинёва в конце восьмидесятых, затем секретарь ЦК КПМ по идеологии, последний второй секретарь Компартии Молдовы. Его биография проходит через сам разлом эпохи.
Особенно сильны страницы, где исчезает привычная партийная броня и появляется растерянность человека, который видит, как огромная система начинает рушиться буквально у него под ногами. Эпизод с Форосом и «Лебединым озером» во время ГКЧП выглядит почти символически: в тот самый августовский день человек находится через забор от дачи Горбачёва, а страна уже катится к исчезновению.
Самое интересное в книге – даже не ностальгия автора по СССР. Она предсказуема. Гораздо интереснее другое: Гуцу пытается понять, почему страна, которая, по его убеждению, за тридцать советских лет превратилась в развитую индустриально-аграрную республику, за последующие десятилетия независимости превратилась в пространство демографического, социального и экономического истощения. Ведь Молдова была страной, которая производила более 16 млрд киловатт электрической энергии и экспортировала ее в балканские страны. По производству электроэнергии на душу населения Советская Молдова превосходила тогда средний мировой уровень в 2,2 раза, опережая Испанию, Италию и другие страны. Производство электроэнергии в Молдове упало примерно в 12–13 раз по сравнению с советским периодом.
И здесь книга становится уже не воспоминанием, а обвинительным актом против всего постсоветского периода.
Автор не скрывает своей позиции. Иногда она даже чрезмерно прямолинейна. Он считает распад СССР исторической катастрофой и почти буквально повторяет формулу Путина о «трагедии XX века». Но важно понять другое: для Гуцу это не идеологическая поза, а личный опыт человека, который видел, как исчезает созданный поколениями хозяйственный организм.
Его особенно раздражает нынешний политический язык – то, что государство всё чаще заменяется разговорами о геополитике, грантах, внешнем управлении и «правильной» международной позиции. Главы о современной власти написаны резко, местами даже зло. Но за этой резкостью чувствуется не только политическая неприязнь. Чувствуется профессиональное раздражение управленца, который не понимает, как можно заниматься внешними эффектами, когда страна теряет экономическую основу.
Отдельного разговора заслуживает глава «О президентах Республики Молдова». Она важна не столько как политический обзор, сколько как психологическая попытка автора понять, почему страна, пережившая распад СССР, так и не смогла выстроить устойчивую модель собственного существования. Гуцу рассматривает президентов не как героев партийной мифологии, а прежде всего как носителей определённого типа управления государством. В Мирче Снегуре он видит осторожного человека переходной эпохи, который оказался между национальным подъёмом и страхом окончательного распада страны. В Петре Лучинском – политика более гибкого и аппаратного, понимавшего механику власти, но не сумевшего удержать систему от внутреннего разложения. В Владимире Воронине чувствуется почти личная симпатия автора к типу жёсткого государственного администратора, пытавшегося вернуть вертикаль управления и чувство государственности, пусть и ценой политической монополии.
К последующим президентам тон становится всё более тревожным и раздражённым: создаётся ощущение, что в глазах Гуцу молдавская политика постепенно теряет связь с хозяйственной реальностью и всё глубже уходит в геополитический театр. Для Гуцу молдавская идентичность – это не геополитический выбор, а исторически сложившееся чувство отдельной страны, которое одинаково размывают и унионизм, считающий Молдову недоразумением, и сепаратизм, давно переставший считать её общей судьбой.
Особенно жёстко он оценивает Майю Санду, считая, что при ней внешняя политика окончательно начала подменять внутреннее содержание государства. Но ценность этой главы даже не в самих оценках, с которыми можно соглашаться или спорить. Она показывает другое: для Гуцу президент – это не символ и не медийный образ, а прежде всего человек, отвечающий за устойчивость страны как системы. И именно поэтому глава о президентах была ему необходима. Через этих людей он фактически описывает постепенную утрату государством собственного внутреннего центра.
И вот здесь книга начинает звучать особенно современно.
Потому что за всеми идеологическими спорами у Гуцу постоянно звучит один и тот же вопрос: что происходит со страной, когда управление перестаёт быть профессией и превращается в разновидность политического шоу?
Возможно, именно поэтому книга производит двойственное впечатление. С одной стороны – перед нами типичный представитель советской государственно-партийной школы со всеми её иллюзиями, слепыми зонами и верой в вертикаль управления. С другой – человек, который до сих пор мыслит категориями производства, инфраструктуры, энергетики, кадров, бюджета и ответственности.
Сегодня такой взгляд почти вышел из моды, к сожалению.
Мы живём в эпоху, когда историю всё чаще обсуждают как борьбу символов, а не как судьбу хозяйственных систем и миллионов людей. Ион Гуцу упорно возвращает разговор к земле – к заводам, дорогам, школам, совхозам, зарплатам, пенсиям, воде, газу и хлебу.
Да, его книга неровная. Перегруженная фамилиями, цифрами, личными оценками. Иногда автор явно защищает не только эпоху, но и собственную биографию. Но, возможно, именно это и делает книгу живой. Перед нами не стерильный историк и не грантовый аналитик, а человек, который до сих пор внутренне спорит со временем.
И, пожалуй, главный вывод после чтения этой тяжёлой, упрямой и местами очень спорной книги заключается не в том, был ли СССР «хорошим» или «плохим». Книга ставит более неприятный вопрос: что остаётся от страны, когда исчезают люди, для которых государство было не телевизионной декорацией, а ежедневной работой?
И, пожалуй, после чтения этой сложной и очень личной книги остаётся ещё один вопрос – возможно, самый важный. Если первые тридцать лет, описанные Ионом Гуцу, были временем относительного строительства и веры в развитие, а следующие тридцать – временем распада, эмиграции и утраты внутренней опоры государства, то какими станут для Молдовы следующие тридцать лет? Потому что история, как показывает и сама книга, не прощает странам, которые бесконечно спорят о прошлом, но перестают говорить о будущем. А будущее, вероятно, начнётся лишь тогда, когда страна снова научится измерять себя не только геополитическими лозунгами, но и способностью удерживать людей, строить, работать, рожать детей, сохранять сёла, школы, язык и внутреннее чувство общей судьбы.
Проблема, возможно, ещё глубже: молдавская государственность сегодня проигрывает не только экономически или демографически, но и языково – она всё ещё пытается говорить либо советским, либо национально-романтическим, либо бюрократически-европейским языком, но почти разучилась объяснять собственным гражданам простым человеческим языком, зачем этой стране нужно будущее. А когда государство теряет способность внятно рассказывать о самом себе, люди начинают жить будущим других стран.
Валериу Реницэ