Татьяна Захарова-Опря: «Бывает, что на несколько дней уезжаю трудницей в монастырь»

333

Татьяну Захарову-Опря хорошо знают в среде художников и творческих людей. Она организовывает выставки молдавских художников, которые проходят на разных площадках. Татьяна окончила Кишиневский политех и Львовский полиграфический институт. Работает в Научной библиотеке «Андрей Лупан» научным сотрудником и куратором художественных выставок. Лауреат нескольких международных поэтических конкурсов и премий, автор двух поэтических сборников. Сегодня она согласилась откровенно ответить на наши вопросы.

– Татьяна, как вы бы сами представились нашим читателям?

– Наверное, я – просто пишущий человек. Поскольку, основное мое жизненное занятие находится совершенно в иной плоскости. Это организация общественно-массовых мероприятий и художественных выставок. Самое близкое по духу, конечно, – кураторство выставок.

– В судьбе каждого человека есть люди, влияние которых трудно преувеличить. Кто, кроме родителей, сыграл такую роль в вашей жизни, заставил однажды переосмыслить себя?

– В моей жизни встречались совершенно потрясающие, уникальные люди. За знакомство с которыми я очень благодарна судьбе. Первым, безусловно, был поэт Рудольф Ольшевский, которого я считаю своим учителем и другом. Когда мне было всего 11 лет – сейчас очень странно об этом думать – я пришла к нему в редакцию журнала и принесла стихи. Очень хотелось, чтобы кто-то, знающий толк в словах, оценил их. А я стеснялась даже родителям показать. Но Ольшевский-то – большой поэт, и вот, набравшись наглости, пришла в редакцию. Видимо, был обеденный перерыв, мы с ним вышли и пошли в сторону Комсомольского озера. Он несколько часов гулял со мной вокруг озера и объяснял про поэзию, про жизнь – это было очень важно для меня тогда. Наверное, с этого самого момента и началась дружба, которая продолжалась до самого его отъезда из страны. Он, наверное, больше всех тогда объяснил мне про слова и про стихи из слов.

А потом, конечно, был Клуб авторской песни. Мои родители, кстати, учились вместе с Валерием Грушиным в Куйбышеве (ныне Самара) в авиационном институте и это тоже очень важно. Благодаря председателю кишиневского Клуба авторской песни Юлиану Киркину мне удалось многое услышать и узнать. Это не то образование, что давала школа, но образование, которое дал круг.

Потом очень важными для меня людьми стали мои близкие друзья. Это музыкант, исполнитель и композитор Борис Амамбаев, поэты Татьяна Некрасова и Сергей Пагын. И, конечно, замечательный прозаик и переводчик Михаил Поторак.

– А как близкие люди отреагировали на проявление вашего таланта?

– Да никак. Во-первых, я не особо что-то афишировала. Мне кажется, что творчество происходит тихо. Без помпы, без особых торжеств. Даже если ты получаешь какие-то премии. У нас в семье все люди творческие, и потому научены ценить и уважать работу друг друга.

– Татьяна, как вам удается сохранять в своих стихах детскую чистоту, даже наивность, непосредственность и удивление несмотря на всё то, что происходит вокруг? Откуда в вас эта жажда творчества и сила духа?

– Мне, наоборот, кажется, что во мне нет особой непосредственности. Скорее, я человек достаточно приземленный в поэзии. Честно, совсем не знаю, откуда и что берётся. Это ж зависит от настроения, от характера. А то, что вокруг происходит? И то, что мы пишем? Ну, да, есть поэты-трибуны. Они считают себя обязанными реагировать на любое социально-политическое событие. А для меня это, наоборот, самое страшное. Я не пишу публичных стихов, не обличаю общественные язвы. Стараюсь от этого находиться подальше. Не потому, что у меня нет позиции гражданской. Она у меня есть. Просто я считаю, что творчество и все эти моменты несовместны.

– Что дает вам вдохновение, творческую энергию?

– Помните, как Ахматова писала:

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

Сердитый окрик, дегтя запах свежий,

Таинственная плесень на стене…

И стих уже звучит, задорен, нежен,

На радость вам и мне.

Все, что угодно может дать вдохновение. Это может быть дождь, прошедший ночью. Это может быть звонок друга или любимого человека. Это может быть даже очень красивая кошка, которая перебежала мне дорогу. Просто хорошее настроение. Люди, которые улыбаются тебе. Вообще, абсолютно не связанные друг с другом вещи.

– За долгие годы работы были моменты, когда становилось невыносимо сложно?

– Как у любого человека, конечно. И не один раз. Но, как говорится, когда все двери закрываются, хоть какая-то маленькая дверка остается приоткрытой. Всегда находится выход. И еще. У меня такое свойство характера: я плохое забываю.

– Каково сегодня быть поэтом? 

– Никак абсолютно. Поэтической жизни у нас особо не наблюдается. Ну да, есть литературные объединения, но они живут своей отдельной жизнью. И не особо связана она с литературой. Сейчас, к сожалению, почти нет ни фестивалей, ни совместных сборов, которые были раньше, где можно было попасть на мастер-классы, встретиться с близкими по крылу людьми. Мы варимся больше в своем котле. И если бы не встречи с моими друзьями… Они помогают держаться на плаву. Мы выступаем с концертами в среднем где-то раз в пару месяцев. Общение с живыми людьми, которые пришли, слушают и понимают, которым интересна наша работа, которым интересно – это самое важное. Ну, и взаимопонимание, которое возникает между нами.  

– Татьяна, дайте, пожалуйста, совет молодым поэтам, которые находятся в начале своего пути. 

– Я не считаю себя человеком, который имеет право давать кому-то советы в чем-либо. Тем более молодым поэтам. У каждого человека пишущего – своя абсолютно дорога и то, как он будет развиваться – его право и его возможность. Единственное, что скажу: в человеке, который хочет писать, несколько черт должны быть заложены с самого начала. Это, во-первых, критическое отношение к себе. Даже невзирая на то, что все вокруг могут петь дифирамбы и восхищаться им. Человек должен реально оценивать свою работу. А помочь в том может на сегодня только самообразование – читайте книги, находитесь в среде, не стыдитесь чего-то не знать. У нас почему-то большинство современных поэтов – люди пишущие. Как чукча – писатель. Обильно пишущие, но скудно читающие. А это сразу видно, настолько заметно, что стыдно бывает за человека, который это написал. Ну, есть же интернет, есть же классика! Вот и читайте классику. Читайте современных поэтов как можно больше. Если захотите, вы все это найдете. И будьте критичными к себе.  

И еще один очень важный момент. В последнее время существует чудовищное искушение – всевозможные коучи и обучающие люди, которые обещают сделать из вас поэта максимум за три недели. Бегите от них скорее. Это надувательство. И всегда то, что калечит. Волей-неволей, как человек, занимающийся культурными мероприятиями, я присутствовала на нескольких таких занятиях. Увы, нет ничего более пагубного для молодого человека, который готов впитывать информацию, но не готов еще здраво оценить, что хорошо и что плохо.

– Вы верующий человек? Как православная вера помогает вам в жизни?

– Очень помогает. Я верующий человек, но не церковный. Хотя бывает и так, что я уезжаю на несколько дней в монастырь. И там как трудница помогаю – для меня это важно.

У меня вера – не громкая, она внутри. Конечно, я знаю канонические молитвы, но зачастую я просто разговариваю, рассказываю, прошу: «Пожалуйста, помоги». Как человек с человеком близким прошу.

– Случались в вашей жизни чудеса?

– Конечно, чудеса случались. Они были связаны и с творчеством, и с работой, и с людьми – какими-то совершенно нереальными знакомствами. Со встречами. С порывами в работе и в литературе. С семьей, которая меня радует и восхищает. Для меня это важно.

– В ваших стихах есть и Кишинев. А какой он – ваш Кишинев?

– Он весь мой! Когда мне было десять дней от роду, меня привезли из Самары в Кишинев. Поэтому не могу сказать, что коренная кишиневка. Но выросла я на улице Садовой. Центр – это абсолютно мое место. Живу на Рышкановке.

Я этот город безумно люблю. А поняла это, когда много лет прожила совсем в другой стране. Кишинев не может не трогать. Он добрый и светлый город. У меня даже цикл стихов посвящен Кишиневу. 

А то, что происходит сегодня? Рубят деревья – разрубают мое сердце. Разрушают старые дома – идет снос в моей голове… Да, в Кишиневе появляются совершенно бездарные, чудовищные вещи. Для меня наглядным примером этого всегда был сквер художников возле Органного зала. Ничего более показательно безобразного и плохого по отношению к Кишиневу я не знаю.  Но этот город обязательно восстановится. Он – как живой организм. Ему очень трудно, но он выплывает. И так бывало – не раз. Так было после войны, так было в начале века, так было два века назад. Этот город обязательно выплывет еще. Много же делается и хорошего.

– Что помогает вам снимать стресс? 

– Друзья. Мы просто собираемся и можем всю ночь петь и разговаривать. Наверное, это самое лучшее средство от стрессов. Конечно, очень хорошо снимает стресс творчество, но с этим всегда сложно, это состояние можно очень долго высиживать, выжидать, провоцировать, подталкивать… Это тоже снимает стресс, когда понимаешь, что сделал хорошую вещь, качественную. Это чистую радость даёт. Как говорил художник Павел Филонов, «что считается искусством? Это работа, выполненная с абсолютным напряжением умственных и физических сил». Да, после этого наступает какое-то опустошение и в то же время счастье. 

– А давайте поговорим о таракашках, точнее об «альтернативном питании». Будем это всё есть? Этот вопрос я традиционно задаю в последнее время всем своим героям.

– Меня терзают смутные сомнения на эту тему. Больно у нас аутентичный народ. В нас крепки старые добрые традиции. Возможно, какая-то определенная часть населения – молодежь, зожники – попробует такую еду. 

С другой стороны, если правительство будет это насильственно внедрять, как добавку, которая удешевляет, допустим, продукт, то никуда мы не денемся. Нас и не спросят. 

Рынков уже почти нет, не все имеют возможность привезти с дачи чистые продукты. Будем есть то, что нам продадут в супермаркетах. 

А если бы нам предоставили выбор – это не наше. Как не наши – гей-парады. Очень много не нашего, того, что нам насильно впихивают. 

– Как вы считаете, красота, действительно, может спасти мир? 

– Я вам отвечу цитатой на цитату: «Красота в глазах смотрящего!». В этом варианте она может спасти мир. В другом – вряд ли. 

Беседовала Лора Веверица

 

Из лирики Татьяны Захаровой

* **

Этот город – комом в

горле,

боль и радость.

Отчего мы так долго не

встречались

в тесных улицах его?

Нас осталось… — да по

пальцам

проще было б

перечесть.

Все таланты, все

скитальцы –

неоправданная

честь.

Пели, пили – странно

жили,

уходили кто – когда.

Были явью, стали

былью:

камень, глина и вода.

На Каскадке

обнимались,

На Садовой

целовались,

На «восьмере» песни

пели,

возвращались по

Крутой.

Понимали нас едва

ли:

говорили не словами –

птичьим языком,

крылами

и, наверное, душой. …

из любви, тепла и

света были сотканы года.

В этом городе

прелестном,

в этом городе

нелепом

мы остались

навсегда…

***

Почти что полдень.

Южный город.

Лето.

Все не одеты, а

скорей раздеты.

И душно – дело

кончится дождем.

Румянятся на ветках

абрикосы,

и над водой лениво

кружат осы, когда мы из колонки

ржавой пьем.

А на заборы

навалились розы

Как знойные

торговки на Привозе.

Густа трава, по

стенам вьется хмель.

Как звездчатый

чубушник у дороги

сокрыл

провинциальные

чертоги

твоя запечатлеет

 акварель.

Завороженные

чистейшим этим

светом

и Кишиневским

сумасшедшим летом

слоняемся по городу

с тобой.

Так молоды,

беспечны и

бездомны

в неоживленных

 улочках укромных

рисуем и пережидаем

зной.

* **

Рыбы, идущие вверх

по реке,

птицы, летящие ветру

навстречу –

всё от твоей

невесомой руки,

все от твоей

удивительной речи.

Всё изменяется –

день или ночь.

Ветер застыл, словно

воды тугие –

хоть к чудесам,

хоть к

чему приурочь –

 с каждым случается

это впервые.

Сядь на крыльце,

проследи сквозь

листву

небо отвесное с

каплями вишен –

так и являются нам

наяву

все откровенья,

сходящие свыше.

***

Лилит

Шардоне, аркадией и

мускатом –

изумрудом, пурпуром,

спелым златом

оплети, укрой меня,

виноград.

Станут руки лозами,

губы – соком,

заплетутся корни в

траве высокой,

рой пчелиный заблудится в

волосах.

Ты пройдёшь под

сенью, не узнавая.

Вспоминай хоть как,

уходя из рая,

этот неба край, этот

виноград

и закат, который

неспешно меркнет,

отражаясь светом в

окне вечернем.

…как лоза, лоза

оплетает сад.

* **

Ничего там не было.

Ни-че-го,

кроме дыхания

твоего.

Кроме ветра, солнца

и винограда

на ограде той

небесного сада:

изумрудных лоз,

золотых кистей –

ни дерев, ни роз, ни

чудных зверей. …там дорога пыльная — западня, да в пыли три ягодки — для меня.

* **

В каком-то

незапамятном году,

который безнадежно

 канул в вечность, –

я и друзья мои сидим

в саду.

И не видать из сада

Чёрной речки.

Ещё безбрежна

времени река

и травы берегов её

так пряны.

Ещё с рукой

согласная рука

покоится, не ведая

прощанья.

И птицы, и деревья, и

цветы,

и тени с

облепиховым

подсветом –

всё было лишь для

 нас на свете этом

явлением вселенской

красоты.

Но время утекало,

как песок

сквозь тонкого

сосуда горловину.

Кто мог тогда

представить эту

зиму?

Кто знал кого в

метель умчит возок?

* **

А лето вдруг

понеслось, как по

индейской тропе.

И мы за ним — на

«авось»,

и мы за ним

налегке.

Неглаженый

сарафан, свистулька

из камыша –

реальный

самообман,

беспривязная душа.

Нелепо: от

трын-травы — до

всяческой пестроты.

Как, с нами уже на

«вы»? — А мы до сих

пор на «ты».

Гремящий велосипед

летит

наперегонки,

и взрослые дети

вслед смеются

из-под руки.

Постой, обожди

чуть-чуть, не смей

туда без меня!

Струна оборвется

вдруг, надтреснуто

прозвеня…

…иного пространства

быт давай обживать

вдвоём.

И значит — здесь

можно быть.

И лето видно в

проем.

* **

Хвала тебе,

прелестный

одуванчик — нахальный

воздыхатель и

обманщик,

чей краткий век, увы,

необратим –

предвестник

припозднившегося лета,

верней, неоспоримая

примета –

потрёпан и всегда

 невозмутим.

Листов твоих

заостренные стрелы

 пронзят мне сердце

весело и смело,

но заживят

целебным молоком,

цветов склоняя

золотые главы

смиренно, но скорее

для забавы –

как с юности мне сей

приём знаком!

Я это с

благодарностью

прощаю

и с побелевшей

маковки сдуваю

прозрачных

белокрылых

мотыльков.

Как лёгкость эта для меня желанна,

блистательная

лёгкость без обмана!

Ах, одуванчик! Ах! …

и нету слов

 

* **

 

Ах, как разбередили

душу мне

в переплетеньях

солнечного света,

мелькнувшие в

автобусном окне,

такой щемящей

бедности приметы.

Неяркий свет сквозь

тусклое стекло,

завалена в движенье

перспектива.

И поле под дождями

полегло

орнаментом,

двузвучием,

мотивом,

как птица с

покалеченным крылом.

И деревеньки, словно

образа

в окладах

приукрашенных

погостов.

Потом опять леса,

леса, леса…

потом поля,

взлетающие косо.

Журавлики, колодцы,

петушки –

что было дедовым

теперь и нам

сгодилось –

издалека платки,

мостки, горшки…

И вновь поля.

И васильки как милость.