Народ, рассеявшийся по миру, может утратить территориальную преемственность, не теряя при этом обязательно исторической преемственности. Иногда расстояние ослабляет чувство принадлежности. В других случаях оно заставляет его обретать новые формы.
Культура, семейная память, экономические связи и общинная солидарность могут связывать людей, находящихся на расстоянии тысяч километров друг от друга, гораздо прочнее, чем простое проживание в пределах одних и тех же границ.
Поэтому главный вопрос заключается не только в том, сколько молдаван вернутся домой. Гораздо важнее то, какими молдаванами станут те, кто уехал, их дети и те, кто остался в стране. Выживет ли молдавская идентичность за пределами территории, которая её сформировала? Превратится ли она в более широкую и гибкую принадлежность или останется лишь семейным воспоминанием, передаваемым до тех пор, пока не утратит смысл?
Молдавская диаспора не является единой.
Молдаване, поселившиеся в Италии, уехавшие в Россию или оказавшиеся в Канаде, живут в совершенно разных языковых, культурных и политических средах. Даже если они выехали из одного и того же населённого пункта, они могут передавать своим детям разные представления о Молдове.
Одни сохранят язык, на котором говорят в семье. Другие будут бережно хранить прежде всего обычаи, кухню или связи с родственниками. Для одних Молдова останется утраченной родиной. Для других – страной детских каникул. А для тех, кто уехал дальше всего, – возможно, лишь названием места, откуда приехали их дедушки и бабушки. Именно это разнообразие превращает диаспору в лабораторию будущего Молдовы.
Внутри неё одновременно протекают два противоположных процесса.
Первый – “разрыв между поколениями”. Интеграция в принимающее общество может ослабить унаследованный язык, повседневные контакты со страной и желание вернуться. Чем дольше пребывание и чем в более юном возрасте произошёл отъезд, тем больше риск, что связь с Молдовой станет более абстрактной. Дети не наследуют автоматически родину своих родителей. Они растут в другой школе, в другой общественной культуре и в других рамках личного успеха.
Второй процесс – “переосмысление принадлежности”. Новое поколение может сохранить молдавскую идентичность, не копируя в точности идентичность родителей. Оно может выражать её на другом языке, через другие профессии, международные связи, экономические инициативы, культурные проекты или виртуальные сообщества.
Дети эмигрантов – не просто продолжатели опыта своих родителей. Они могут изменить само отношение семьи к Молдове, превратив ностальгию в форму участия, а происхождение – в ресурс. Опыт других народов может пролить свет на эти механизмы, не предлагая нам при этом готовых к копированию моделей.
Итальянская эмиграция конца XIX – начала XX века началась из страны, которая по-прежнему оставалась сильно раздробленной в региональном и языковом отношении. Парадоксально, но именно встречи итальянцев за пределами Италии способствовали формированию общего национального самосознания.
Люди, которые на родине в первую очередь отождествляли себя со своей деревней, провинцией или диалектом, начали воспринимать себя как итальянцев именно после того, как оказались среди чужаков. Расстояние сделало видимым то, что скрывала близость.
Подобный процесс может произойти и в случае с молдаванами. Вдали от дома региональные, социальные и языковые различия могут стать менее важными, чем опыт общего происхождения. Встреча молдаван, которые дома, возможно, не признали бы себя принадлежащими к одной и той же общине, может породить за рубежом более широкое чувство принадлежности.
Опыт евреев показывает, что коллективная идентичность может долгое время выживать без территориальной целостности, но не за счёт одной лишь силы памяти. Преемственность поддерживалась семьёй, образованием, религией, текстами, институтами и ритуалами, способными передавать чувство принадлежности из поколения в поколение.
Идентичность, которая не создает собственных форм передачи, постепенно превращается в простую генеалогическую информацию.
Для молдаван вопрос заключается в том, какие институты, традиции и символы смогут сохранить чувство принадлежности после того, как язык начнёт терять своё значение, а прямые контакты со страной станут всё более редкими. Семья может сохранить память о своих корнях, но вряд ли сможет на протяжении нескольких поколений поддерживать существование целого сообщества.
Российская эмиграция открывает иную перспективу: диаспора как пространство памяти, но и разрывов. Последовательные волны эмигрантов создали за пределами России издания, культурные круги и институты, не всегда разделяя одинаковое представление о покинутой стране. Общая принадлежность не устранила конфликтов, связанных с памятью, языком и политическими взглядами.
И молдавская диаспора может фрагментироваться в зависимости от среды, в которой она проживает. Сообщества в Западной Европе, в России и на постсоветском пространстве, а также в Северной Америке могут в конечном итоге смотреть на Молдову совершенно по-разному. Одни будут сближаться с румынским культурным пространством. Другие будут продолжать жить преимущественно на русском языке. А третьи примут космополитическую идентичность, в которой молдавское происхождение будет лишь одним из многих слоев.
Это разнообразие не обязательно означает распад. Современное сообщество не обязательно должно мыслить одинаково, чтобы оставаться единым. Но ему нужен центр притяжения: общепризнанная память, общие интересы и ощущение того, что Молдова – это не только место, откуда люди уехали, но и пространство будущего.
Эту трансформацию наиболее отчётливо можно проследить на примере трёх поколений.
Первое – это поколение тех, кто уехал. Оно несёт в себе Молдову, которую пережило на собственном опыте: язык, родную деревню или город, школу, семейные связи и социальный опыт отъезда.
Второе поколение – это поколение детей, находящееся между воспоминаниями родителей и реальностью страны, в которой оно растёт. Для него вопросы становятся сложнее: что такое родина, на каком языке говорят дома, какую идентичность человек заявляет спонтанно и какое место по-прежнему занимает Молдова в проекте собственной жизни?
Третье поколение, поколение внуков, подвергает идентичность решающему испытанию. Для них Молдова может остаться живой принадлежностью, может стать эмоциональным семейным корнем или свестись к простой генеалогической информации.
В этот процесс необходимо включить и возвращающуюся диаспору.
Возвращение не означает автоматической реинтеграции. Уехавший часто обнаруживает, что страна изменилась по сравнению с той, которую он покинул, а страна видит в нём изменившегося человека.
Возвращение может принести с собой экономическую инициативу, профессиональный опыт и новую культуру ответственности. Но оно может также вызвать разочарование, конфликт и повторный отъезд.
Диаспора находится не только за пределами Молдовы. Иногда она продолжает существовать психологически и после возвращения домой.
Отсюда возникает гипотеза “транснационального воссоздания народа”.
Народ может воспроизводить себя в историческом плане не только благодаря непрерывному проживанию на одной и той же территории, но и благодаря сети семей, институтов, экономических связей, культурных традиций и форм солидарности, которые выходят за пределы границ.
Настоящая Молдова могла бы стать больше, чем территория Республики Молдова – не за счёт расширения границ, а благодаря способности сохранять близость с теми, кто уехал, и с их потомками.
Однако у этой возможности есть и обратная сторона.
Если связи между поколениями диаспоры и родиной прервутся, рассеяние приведет не к расширению Молдовы, а к появлению общин молдавского происхождения, лишенных активной молдавской идентичности. Останутся семейные истории, фамилии, фотографии и унаследованные вкусы, но не обязательно чувство принадлежности к одному народу.
Таким образом, диаспора может стать как лабораторией возрождения, так и преддверием ассимиляции.
Результат не предрешен. Он будет зависеть от способности Молдовы предложить тем, кто уехал, не только воспоминания, к которым они смогут возвращаться, но и будущее, в котором они смогут участвовать.
Валериу Реницэ