На днях два опытных эксперта, наевшихся молдавской политической и экономической жизни, – два бывших руководителя страны – поспорили о свободе слова и нечаянно описали её нынешнее состояние точнее, кажется, многих международных докладов.
Экс-председатель парламента Думитру Дьяков рассуждал просто: вот мы сидим в телевизионной студии, разговариваем о чём хотим, нас никто не останавливает, говорим даже по-русски. Можно ли после этого утверждать, что в Молдове нет свободы слова?
Экс-вице-премьер Александр Муравский не стал спорить с очевидным. В России, сказал он, за публично высказанное мнение человека могут арестовать. В Молдове ничего подобного пока нет. Но у нас уже закрывали телеканалы без предварительного решения суда, информационный поток постепенно переформатируется, а некоторые организации, формально призванные защищать общество от лжи, удивительным образом чаще находят её по одну сторону политической баррикады. Происходящее Муравский назвал не диктатурой, а «очисткой информационного пространства».
Спор интересен тем, что Дьяков прав. И Муравский тоже.
В Молдове действительно можно критиковать власть. Можно написать вот эту статью. Можно прийти на телевидение и сказать, что президент ошибается, правительство не справляется, парламент принимает плохие законы. Пока никто не стоит за спиной с красным карандашом или более внушительным инструментом. Но, возможно, мы просто продолжаем искать цензуру там, где она жила в прошлом веке. Современной власти совершенно не обязательно запрещать человеку говорить. Гораздо эффективнее сделать так, чтобы одни голоса были слышны лучше других, одни редакции чувствовали себя увереннее других, одни ошибки назывались дезинформацией, а другие оставались просто ошибками. Тогда свобода слова формально остаётся на месте. Меняется только среда её обитания.
Когда телевизор просто выключали
Начиналось всё гораздо грубее. В декабре 2022 года, во время чрезвычайного положения, Комиссия по чрезвычайным ситуациям приостановила лицензии шести телеканалов. В октябре 2023-го такая же участь постигла ещё шесть. Считается что в общей сложности в Молдове закрыли 15 телеканалов, не считая десятков информационных сайтов. У государства были серьёзные аргументы: российская агрессия против Украины, дезинформация, непрозрачное финансирование, попытки внешнего вмешательства в молдавскую политику. Было бы нелепо отрицать сами угрозы.
Проблема находилась в другом месте: тяжелейшая санкция против средства массовой информации применялась административным решением, без предварительного судебного контроля. Позже Amnesty International пришла к выводу, что приостановление лицензий осуществлялось без достаточной прозрачности и судебного надзора и что чрезвычайные меры не отвечали в полной мере требованиям законности, необходимости и пропорциональности. Организация отмечает и последующее закрепление части этого механизма уже в постоянном законодательстве.
Можно сколько угодно спорить о качестве закрытых телеканалов. Я сам долго работал на телевидении, чтобы идеализировать молдавский телеэфир. Но право либо существует и для тех, кто нам неприятен, либо довольно скоро перестаёт быть правом. Здесь возникает первая деталь будущей системы. Сначала государство научилось выключать. Потом оно научилось обходиться без выключателя.
От чрезвычайного положения – к нормальному
Чрезвычайное положение по определению должно было закончиться. Но административная привычка пережила чрезвычайность. Именно это изменение важно заметить.
24 августа 2026 года парламент принял новый закон о СМИ. Официально его цель вполне европейская: гарантии свободы выражения, редакционной независимости, прозрачности собственности, плюрализма и безопасности журналистов. Многие положения закона действительно необходимы. Но ещё интереснее история его подготовки.
Я уже писал о хитроумной первоначальной конструкции, которая предусматривала регистрацию печатных и онлайн-СМИ в реестре Министерства культуры. В рассмотренной Венецианской комиссией версии регистрация была обязательной. После критики проект существенно изменили: регистрация стала добровольной. Поэтому утверждать сегодня, будто незарегистрированное СМИ запрещено или находится вне закона, было бы неправдой. Именно здесь я хочу на минуту вернуться к Дьякову.
Да, свобода есть. Телеканал или газету не закрывают за отсутствие названия в реестре. Сайт может продолжать работать. Журналист может писать. Но современный контроль вообще редко начинается словами «вам запрещено». Гораздо заманчивее слово «добровольно». Добровольно можно зарегистрироваться. Добровольно получить определённый законом статус. Добровольно войти в систему государственных преимуществ. Добровольно оказаться там, где постепенно концентрируются деньги, возможности и признание.
Венецианская комиссия отдельно обратила внимание на юридическую неопределённость первоначальной регистрационной модели и чрезмерную роль Министерства культуры в определении процедуры. Человеку оставляют выбор двери. Просто одна дверь со временем может оказаться удобнее остальных. Это уже не запрет. Это архитектура коридора.
Государству становится интересно, кто именно журналист
Ещё показательнее история с фрилансерами.
В процессе разработки закона обсуждалась система регистрации журналистов-фрилансеров. Венецианская комиссия отдельно предупредила: регистрация не должна превращаться в условие получения самого статуса журналиста, а сбор государством персональных данных способен создавать тот самый chilling effect – охлаждающий эффект, когда человек ещё вправе говорить, но уже начинает заранее рассчитывать последствия. И это вопрос совсем не технический.
Государство вправе знать, кому оно выделило бюджетную субсидию. Государство вправе требовать прозрачности собственности СМИ. Но когда государству становится нужен перечень журналистов, у журналиста появляется нормальный профессиональный вопрос: зачем я вам поимённо? Не потому, что за дверью уже стоит полицейский. Именно потому, что его пока нет.
Цензура приватизируется
Здесь начинается ещё более любопытная молдавская конструкция. Часть функций предлагается выполнять не государственному чиновнику, а профессиональным и общественным структурам. На первый взгляд – прекрасное решение. Журналистское сообщество регулирует само себя.
Но Венецианская комиссия обнаружила неприятную юридическую странность: неправительственному Совету прессы предполагалось передать функции публичного и административного характера, тогда как его статус, механизмы ответственности и гарантии внутреннего плюрализма оставались недостаточно определёнными.
Особые вопросы вызвала предполагаемая роль Совета прессы в формировании органов управления общественным вещателем. Европейские эксперты предупреждали о риске чрезмерной зависимости от одной неправительственной организации. И здесь механизм становится почти изящным. Когда журналиста оценивает государство – мы подозреваем государственный контроль. Когда журналиста оценивают другие журналисты, подозревать вроде бы некого. Хотя для того, кого оценивают, результат иногда отличается только названием учреждения. Так цензура XXI века приобретает очень удобное качество: государству не обязательно делать всю грязную работу самому.
Самый дешёвый цензор сидит внутри редакции
Но настоящий перелом происходит даже не здесь. Его описала Amnesty International.
В опубликованном в ноябре 2025 года исследовании организация говорит о самоцензуре среди части проевропейских молдавских СМИ. Журналисты и представители медиасектора рассказывали исследователям о нежелании слишком пристально критиковать правящую партию и о страхе перед возможными последствиями. Amnesty также зафиксировала утверждения представителей СМИ, что неблагоприятное для власти освещение способно поставить под угрозу доступ к зарубежному грантовому финансированию.
Вот здесь система впервые становится по-настоящему современной. Редактору никто не звонит. Никто не произносит: этого не печатать! Никто не присылает список запрещённых фамилий. Редактор знает бюджет на следующий год. Знает, кто финансирует проект. Знает, с кем желательно не портить отношения. Знает, какая политическая альтернатива считается угрозой европейскому курсу страны. И однажды обнаруживает, что ещё до появления государственного цензора в редакции уже работает свой. Бесплатно.
Теперь вернёмся к Муравскому.
Именно здесь его «очистка информационного пространства» становится интереснее обычного обвинения в цензуре. Для очистки не обязательно уничтожать всю нежелательную информацию. Достаточно изменить условия её производства и распространения.
Правда по политическому адресу
Муравский привёл ещё один пример – StopFals.
Его претензия состоит в том, что организация, декларирующая борьбу с ложью и манипуляцией, непропорционально сосредоточена на оппозиционных политиках, тогда как ложные или неточные утверждения представителей власти значительно реже становятся предметом такого же внимания.
Здесь я сознательно не стану превращать претензию Муравского в установленный факт без отдельного количественного анализа публикаций StopFals.
Но сам вопрос гораздо шире одной организации. Что происходит с факт-чекингом, когда общество начинает подозревать политическую избирательность самого проверяющего?
Проверка фактов существует именно потому, что гражданин не обязан верить политику. Но тогда он не обязан слепо верить и человеку, который проверяет политика. Иначе мы просто переносим право последней истины из одного кабинета в другой. Проблема не в существовании StopFals. Проблема возникает в тот момент, когда общество перестаёт спрашивать: «Это правда?» – и начинает спрашивать: «Кто сказал, что это правда?»
Дезинформация существует. Именно поэтому всё сложнее.
Здесь особенно легко впасть в другую крайность. Российская – и не только российская – дезинформация существует. Попытки внешнего влияния на молдавскую политику существуют. Фальшивые новости существуют. Деньги, которые вкладываются в политическую манипуляцию, тоже вполне настоящие.
Поэтому государство обязано защищать информационное пространство. Но именно здесь находится ловушка. Чем реальнее угроза, тем легче оправдать чрезвычайные средства борьбы с ней. А чем дольше существует чрезвычайное средство, тем естественнее оно становится обычным. В молдавском законодательстве дезинформация уже имеет достаточно подробное определение. Венецианская комиссия признала само определение в целом совместимым с международными стандартами. Комиссию тревожило другое: кто определяет нарушение, насколько независим регулятор и насколько пропорциональна санкция. Это значительно серьёзнее примитивного спора о том, существует ли дезинформация. Конечно, существует. Вопрос в другом: кому мы выдаём лицензию на истину?
Пока Дьяков прав
И теперь я снова возвращаюсь к началу. Думитру Дьяков прав. Молдова сегодня не является страной без свободы слова. По индексу RSF за 2026 год она занимает 31-е место среди 180 стран. Более того, RSF считает Молдову единственной страной Восточной Европы, остающейся в категории с «удовлетворительным» состоянием свободы прессы. Организация отмечает и снижение влияния олигархов и политических лидеров на редакционные позиции по сравнению с предыдущими годами.
Это нельзя прятать в примечаниях. Иначе мы сами начнём заниматься тем, в чём обвиняем других. В Молдове существуют независимые редакции. Власть подвергается жёсткой критике. Оппозиционные политики выступают в эфире. Эта статья может быть опубликована. Дьяков прав.
Но правота Дьякова описывает сегодняшний результат. Предупреждение Муравского – направление движения. Именно поэтому спор между ними важнее привычного выяснения, «есть у нас свобода слова или нет». Возможно, вопрос уже поставлен неправильно.
Цензор, который больше не нужен
В прошлом веке цензуру было легко узнать. Она сидела на определённом этаже в определённом кабинете. У неё был красный карандаш. Она подчёркивала крамольное и ставила подпись. Это была грубая система, но она обладала одним достоинством: враг свободы слова был хорошо виден. Современная модель гораздо культурнее и изощрённее.
Есть национальная безопасность. Есть борьба с дезинформацией. Есть регулятор. Есть государственная поддержка. Есть грантовое финансирование. Есть реестр. Есть профессиональные организации. Есть правильные стандарты. Есть неправильные источники. Каждая деталь в отдельности может быть совершенно разумной и даже необходимой. Система возникает из их сочетания.
И вот тогда мы снова оказываемся между Дьяковым и Муравским. Дьяков включает телевизор и видит человека, который свободно ругает власть. Муравский смотрит не на телевизор. Он смотрит на то, кто постепенно получает возможность решать, какой телевизор, то есть телеканал останется включённым, кому будет легче существовать, кого назовут надёжным, кому дадут деньги и чью ошибку объявят угрозой информационной безопасности.
Я называю происходящее диктатурой. Другие считают, что это слишком громкое слово. Возможно. Да и зачем называть систему грозным словом, если появилась бархатный путь добиться значительно более удобного результата, чем при диктатуре? Журналист продолжает говорить. Редакция продолжает работать. Государство продолжает гарантировать свободу слова. Просто каждый постепенно узнаёт своё место.
Свободу слова в Молдове не отменили. Её учат правильно себя вести. И если обучение закончится успешно, закрывать средства массовой информации действительно больше не понадобится. Они сами будут знать, что оставить открытым.
Валериу Реницэ